Языки

  • Русский
  • Українська

«Ползут!» Мое первое паломничество в Пюхтицы

Содержимое

Православие.Ru

Сколько иногда возникает недоумений, как часто мы, паломники-христиане, можем раздражаться, а то и гневаться, путешествуя по святым местам с благими вообще-то целями! То там косо взглянут, то из другого угла кто пробормочет что-то досадное, то мелкие какие неприятности случатся, которые поначалу кажутся чуть ли не судьбоносными. И как же быстро мы можем потерять тот добрый молитвенный светлый настрой, с которым и хотели приехать к святому! Слаб человек. Хоть и православный, но – слаб. И хорошо, если он это осознает и просит помощи у Христа в преодолении всевозможных искушений извне и собственных слабостей. И потом, спустя годы, вспоминая свои первые паломничества, можно только улыбнуться: «Господи, неужели вот это меня останавливало? Благодарю, что помог. Благодарю, что дал мне за этой надоедливой мелочью начать видеть главное, ради чего я сюда, оказывается, и ехал, и что сопровождает меня теперь ежедневно – Твою любовь, Твое снисхождение к нам».

Протоиерей Олег Врона, настоятель Свято-Никольского храма в Таллине, вспоминает свое первое паломничество в Пюхтицкий Успенский монастырь.

 

Из Питера на Журавлиную гору

Случилось так, что мы с женой впервые приехали в Пюхтицкую обитель в конце зимы 1978 года, прямо на первой седмице Великого поста. Незадолго до этой поездки мы начали, как нам казалось, активно воцерковляться: освоили утренние и вечерние молитвы, стали регулярно исповедоваться и причащаться, к тому же я начал петь в приходском церковном хоре. Все это происходило в Питере, и было нам тогда по 23 года. Мало-помалу мы втягивались в ритм приходской жизни. И тут от кого-то из церковного окружения мы услышали о Пюхтицком монастыре, о том, как там здорово, и стали вынашивать мечту хоть пару дней пожить в монастыре, чтобы составить свое собственное представление о монастырской жизни, поскольку прежде мы не были ни в одной обители. Но пока мы собирались, незаметно подошел Великий пост, и оказалось, что время для паломничества в монастырь мы выбрали самое что ни на есть подходящее для желающих «всласть» попоститься и помолиться.

Из Питера добраться до Пюхтицы довольно легко. В небольшом городке Йыхви поезд делал остановку на пару минут ранним утром. От железнодорожного вокзала надо было немного пройти, чтобы попасть на автобусную станцию, откуда, опять же немного подождав, можно было за каких-то полчаса доехать и до Куремяэ («Журавлиная гора» по-эстонски) – небольшой деревушки, приобретшей некогда всемирную, без преувеличения, известность благодаря Пюхтицкой обители. Именно в этой выше описанной последовательности паломничества из Питера в Пюхтицу всё и произошло с нами в тот день, включая невнятное предвкушение чего-то приятного, когда основательно промерзший старенький рейсовый автобус доставил нас в Куремяэ.

Старушки-командующие

Выйдя из автобуса почти напротив монастыря, у монастырского кладбища, мы не могли не залюбоваться открывшимся видом: надвратная монастырская башня была слегка подсвечена и выглядела необыкновенно красиво и загадочно; за ней угадывались мощные купола собора и сам монастырь. Было видно по всему, что зима здесь еще пользовалась вовсю своим монопольным правом украшать снежным кружевом деревья, дома, ограды… – словом, всё, что попадало ей под руку. Любуясь на ходу открывшимся видом, мы пошли по направлению к монастырским воротам, где нас поджидало первое «искушение», в которых, как всякий паломник знает, в монастырях нет недостатка. Этим первым искушением оказались две бойкие старушки-паломницы, выпорхнувшие нам навстречу из монастырских ворот и заспешившие по каким-то своим делам. Однако, поравнявшись с нами, они неожиданно проявили к нам интерес, как будто мы попались им кстати. «В монастырь? – спросила одна из них, как будто через монастырские ворота можно было попасть куда-то еще, кроме монастыря, и, не дожидаясь ответа, властно скомандовала: – Тогда вам надо сначала на источник. Идемте с нами».

Мы беспрекословно повиновались старушкам и пошли вслед за ними, не получив при этом от них ни малейшего разъяснения, что это за источник, откуда он там и что нас, наконец, ждет на этом таинственном источнике. По едва угадываемой тропинке, то и дело скользя и утопая в снегу, мы пошли куда-то в сторону от жилья, к лесу, перекладывая с женой на ходу из руки в руку свои дорожные сумки. То ли мы шли всю дорогу молча, то ли разговор между нами по пути к источнику был не таким содержательным – ничего не осталось в памяти, о чем стоило бы рассказать.

Протоиерей Олег Врона

Протоиерей Олег Врона

Наконец, когда мы, ощутив холод в ногах, уже вполне созрели, чтобы, распрощавшись с милыми старушками, повернуть назад, оказалось, что мы пришли на место. Перед нами чернело небольшое дощатое строение непонятного назначения, хотя можно было догадаться, что источник находился именно там, за стенами этого слабенького в архитектурном отношении сооружения. Как бы угадав наше настроение в любой момент повернуть назад, одна из старушек поспешила скомандовать: «Мы, женщины, идем первые, окунаемся, выходим, затем окунаетесь вы, мужчина», – при этом ткнула в мою сторону пальцем. Тут уже нас с женой пронял настоящий озноб. Представьте: в темень, без всякой моральной (да и физическая немного отставала) подготовки лезть куда-то в ледяную воду – к этому мы готовы не были! Наконец, сообразив, что власть этих старушек не может над нами распространяться вечно, мы, овладев собой, заявили напористым спутницам, что последовать их благочестивому примеру пока не готовы и что мы возвращаемся в монастырь.

Оценив обстановку и убедившись, что они нас попросту «теряют», старушки прибегли к на редкость действенному средству: они стали нас стыдить, упрекая нас за наше маловерие… Правда, мы уже в это время бодро шагали в сторону монастыря и до нас доносились только обрывки фраз, но все же испортить нам настроение им таки удалось!

Поклоны как средство от усталости

Слегка окоченев, мы наконец добрались до монастыря. Войдя внутрь, мы уже были настроены дать отпор любому в случае, если кто-то нас опять потащит или на источник, или еще куда бы то ни было. По счастью, никто больше нами не заинтересовался, и мы, немного поплутав по незнакомому месту, смогли наконец устроиться в небольшой гостинице – «на горке» – там, где жила когда-то знаменитая для тех мест княгиня Елизавета Шаховская. Едва определившись с местами в гостинице, мы сразу отправились в Успенский собор, где уже шла служба.

Войдя в храм, мы с женой пережили необыкновенно светлое впечатление от этой главной пюхтицкой святыни. Ничего на тот момент не понимая в службе первой седмицы Великого поста, мы не могли не отметить необыкновенную атмосферу в храме. В отличие от приходской службы в таком большом городе, как Питер, где, по нашим наблюдениям, молящийся люд вынужден был терпеть во время богослужения бесконечные хождения по храму целых толп народа, явно далекого от понимания, как вести себя в тот или иной момент, здесь, в обители, во время службы царил идеальный порядок. Так что можно было, не отвлекаясь ни на что, слушать пение сестер и наблюдать за ходом службы. А слушать, надо сказать, было что! И дело не в том, что певчим сестрам нельзя было отказать ни в стройности звучания, ни в красоте общего тембра хора, а точнее, двух хоров, но в том, что в этом пении чувствовалось дыхание молитвы – потаенной беседы души с Богом. Впрочем, простояв на одном месте не менее пяти часов после почти бессонной ночи в поезде, мы почувствовали, что валимся с ног от усталости. Немного давало облегчение чередование поясных и земных поклонов, но отсутствие навыков продолжительной молитвы все-таки сказалось.

Выйдя из храма, жена, сдерживаясь с трудом, выдохнула: «Зачем они делают такие длинные службы?! У меня внутри все бушует!» – и посмотрела на меня, ища поддержки. Хотя лично у меня внутри такого «бушевания» не было, но я в угоду жене, дабы ее успокоить, кивком головы дал понять, что был бы не против, если бы служили чуть покороче, и мы отправились в свою гостиницу «на горке», чтобы отдохнуть и подкрепиться, потому что, хотя и был день строгого поста, молодые наши организмы вели себя так, как будто ничего об этом не слышали. Нас покормили постной едой, к которой мы присовокупили еще и привезенный нами из дома винегрет – моей жене в запасливости не откажешь, – и «столбик» нашего настроения неудержимо пополз вверх. Позже мы заметили, что сами сестры на первой седмице Великого поста вкушали пищу только раз в сутки, после вечерней службы, но нам, паломникам, делали снисхождение, предлагая двух- или даже трехразовое питание.

Естественные добродетели. Первые попытки усвоения

Остановлюсь немного на той атмосфере, в которую мы окунулись ненадолго в монастырской гостинице. Сразу бросалось в глаза, что старшая гостиничная сестра, послушница Мария – деревенская женщина средних лет, – не упускала возможности показать паломникам всем своим видом – а была она крепкого телосложения, – что гостиничное послушание не из легких, а потому требовала уважать уж если не ее, то ее послушание. Кто не догадывался вовремя что-либо спросить у сестры Марии из того, что обязательно нужно было спросить для своего же блага, а поступал по своим мирским «хотениям», того неминуемо настигало обобщающее неуклюжую сущность начинающего паломника монашеское слово-приговор: «искушение!» Но на этот же «приговор» всякий мог нарваться, если спрашивал у сестры Марии то, чего не надо было спрашивать, а исполнять без всяких вопросов. Помню, как влетело от сестры Марии двум на вид интеллигентным девушкам-москвичкам, которые расположились поверх своих заправленных кроватей и о чем-то оживленно болтали. В считанные минуты от щедрой на правду сестры Марии они узнали, как нужно вести себя в гостях, тем более в монастыре, как следует уважать труд других людей и то, за какие пробелы в воспитании этих девушек-паломниц понесут наказание их родители…

Не скажу, что форма, в которой сестра Мария преподавала уроки христианского воспитания паломникам, была мне по душе, но вместе с тем внутри я не мог не согласиться с тем, что по сути она была права, говоря правду о недостатках нашего семейного воспитания. А ведь от этого воспитания в семье, оказывается, напрямую зависят результаты духовных усилий христиан, будь то в миру или в монастыре. Позже я с восторгом неофита прочитал в «Добротолюбии» у аввы Исаии наставления новоначальным инокам о том, как надо вести себя за столом, в пути, по отношению к старшим и младшим своим собратьям, то есть всё то, что должны были воспитать в них родители. Таким образом, авва на первых порах обучения иноческой жизни своих питомцев был им вместо матери, уча их не тонкостям аскетической жизни, что было бы для них преждевременно, а воспитывая в них словом и личным примером начала «естественных добродетелей». Правда и то, что сам дух наставлений у аввы Исаии был сродни духу воспитания своих чад самой что ни на есть любящей матерью.

«Ползут!»

До вечера описываемого первого дня пребывания в обители мы были предоставлены самим себе и могли морально подготовиться к вечерней службе. Как мы и надеялись, вечерняя служба, а это было Великое повечерие с чтением Великого канона преподобного Андрея Критского, была значительно короче утренней службы, но самое большое впечатление нас ожидало после упомянутой вечерней службы: это был монашеский постриг.

Постриг начался почти сразу, едва закончилась вечерняя служба. Внешне никаких заметных перемен: все тот же полумрак, в котором подрагивал живой огонек в лампадках, да на клиросах все те же, что и на службе, несколько одиноко горящих светильников. Однако этот полумрак не мог скрыть той еле уловимой перемены, которая воцарилась в храме, едва закончилась вечерняя служба и вот-вот должен был начаться постриг. Эта перемена касалась настроения сестер: от сосредоточенно-покаянного на службе до умилительного, с оттенком торжественности, на постриге.

Начало пострига было непредсказуемым: вдруг рядом со мной кто-то взволнованно прошептал: «Ползут!» Будто эхо повторило это слово в разных частях храма, и богомольцы стали вытягивать свои шеи по направлению ко входу в храм, стараясь запечатлеть все происходящее. Пострижениц было трое. С распущенными длинными волосами, в белых длинных рубахах до пят, они неспешно, будто нарочно давая всем насладиться этим зрелищем, ползли по направлению к алтарю. Приблизившись к солее, где их поджидал сам митрополит Алексий, они встали и, смиренно склонив головы, как овцы перед стригущим их, приготовились к своему постригу, и он начался. Голос митрополита звучал необыкновенно красиво, и чувствовалось, что сам он испытывает волнение и радость от всего происходящего.

Свобода христианина

Все поражало нас новизной ощущений в этом таинственном событии вступления на путь иночества, но особенно меня впечатлила одна вещь: когда митрополит взял в руки ножницы, я, не имея ни малейшего представления, с чего начинается и чем оканчивается монашеский постриг, приготовился, что сейчас произойдет наконец само пострижение и тем дело и кончится. Но произошло нечто совсем неожиданное: взяв в руки ножницы, митрополит тут же бросил их на пол со словами: «Возьми ножницы и подаждь ми я!» Все замерли! В голове мелькнуло: а вдруг не возьмет и не подаст? Передумает, испугается, скажет: нет, я еще не готова… И, опять же, если и так, то кто посмеет осудить?! Но тут же эти мысли были вытеснены другими: «Какая свобода дается еще не состоявшимся монахиням в словах: “Возьми ножницы и подаждь ми я!” Если хочешь стать монахиней, если ты действительно возлюбила эту иноческую жизнь, то подними ножницы и подай мне их, выразив тем самым твою бесповоротную решимость стать инокиней».

Тем временем сестры одна за другой без тени колебания поднимали брошенные митрополитом ножницы и смиренно, как овцы, веденные на заклание, подставляли свои головы с распущенными длинными волосами для пострижения. Два клироса сестер при этом, стараясь не пропустить ничего из происходящего, пели умилительными голосами: «Объятия Отча отверзти ми потщися…», отчего у меня незамедлительно явилось пощипывание в носу – всем известный предвестник слез. Наверняка то же самое в эти минуты испытывали и все другие свидетели пострига.

Не буду преувеличивать: далеко не все слова мне удавалось уловить – но удивительным образом ничто не давало мне повода сомневаться, что слова этих песнопений поверяли всем тайну о душе, ищущей Небесного Отечества. Когда сестер облачили в монашеские одеяния, наименования которых по большей части тогда для меня, как, думаю, и для многих присутствовавших при постриге мирян, были неведомы, их оставили стоять в храме лицом к востоку с горящими свечами. Все же миряне последовали примеру остальных монастырских сестер, то есть вышли из храма и поспешили в свои гостиницы, на ходу переживая внутренний конфликт между возвышенными чувствами от только что увиденного в храме и насквозь земными помыслами о еде и отдыхе.

Ужин состоял из дымящейся вареной картошки в мундирах, крупных ломтей ржаного монастырского хлеба, нарезанных из огромных буханок, и монастырских солений, и казалось, что нет ничего вкуснее этой нехитрой снеди. Может быть, дело в секретной монастырской «приправке»: коротенькой общей молитве перед едой. Искренней, открытой и доброй молитве.

Протоиерей Олег Врона
Подготовил Петр Давыдов

Книги Давыдова Петра в интернет-магазине "Сретение"

Православие.Ru

Теги

Опубликовано: вт, 02/10/2018 - 14:24

Статистика просмотров

Всего просмотров: 0
За сутки: 3
За два дня: 3
За последнйи час: 3

Автор(ы) материала

Популярное за 7 дней

Реклама

Реклама:
Социальные комментарии Cackle